— Когда кучерявый черт уступает злому гению в красной помаде

Когда Алина Воландемортовна в тот понедельник вошла в офис, все приумолкли. Её шаги уже давно научились считывать любой настрой: если она была недовольна, летели громкие реплики, будто рой ос в затхлом подвале. Но на этот раз она лишь улыбнулась приветливо, и совершенно спокойными движениями повесила пальто на вешалку. Ни единого взброса бровей, ни одного раздражённого вздоха — словно сама тишина обзавелась голосом. Коллеги недоверчиво переглядывались, подумывая: уж не сон ли это?

Никто не решался спросить её напрямую, что произошло. Алину давно за глаза звали «Грозой на каблуках»: невысокая, с пронзительным взглядом и красной помадой, она метала словесные молнии, стоило кому-нибудь перейти ей дорогу. А иногда — и без повода. Поговаривали, что она ненавидит любые проявления свободы: будто всем должна руководить и каждый шаг контролировать. Но сегодня в воздухе чувствовалось что-то иное. Она сказала «доброе утро» и даже улыбнулась секретарю, которому, казалось, она прежде готова была загрызть, если тот приносил неправильно отсортированные бумаги.

В тот день она принесла самодельные пирожные. Улыбаясь, поставила коробку в общем пространстве, рядом с кофе-машиной, и произнесла не характерное для неё «угощайтесь, пожалуйста». В ответ — молчаливая растерянность: большинство начальников в этом здании и не думали так делать. Да и сама Воландемортовна ни разу прежде не проявляла дружелюбия в подобных формах, особенно к людям, которых сама же могла вчера отчитывать за пятнадцатиминутное опоздание.

Никто не шевелился. Печенья были с клубничным кремом и желейными сердечками. И хотя аромат напоминал о недавно прошедших новогодних каникулах, когда все поедали конфеты и прочие сладости килограммами, места для беззаботной радости не оставалось. Алина сидела за своим столом и, похоже, немного смущалась. Или притворялась?

— Ты в порядке? — тихо спросила начальница отдела HR, стараясь не привлекать внимания остальных.

Алина кивнула с улыбкой.

— Мне просто захотелось сделать что-то приятное, — сказала она чуть слышно. — И… я хотела попросить у всех прощения. Вдруг кому-то было больно от моих замечаний.

Этот мягкий тон заставил ещё сильнее напрячься. Такого она никогда не говорила. Все будто ждали, что сейчас из-за стола поднимется её прежняя версия — яростная, с горящим взором, готовая обрушиться на кого-нибудь. Но нет, Воландемортовна сидела спокойно и наблюдала, как секретарь нерешительно протягивает руку к пирожному. Молодой парень сначала взял, понюхал — словно искал подвох. Потом откусил маленький кусочек: на его лице заиграло неожиданное удовольствие.

— Это правда вкусно… — он посмотрел на Алину, будто не веря собственным ощущениям. — Спасибо.

Слово «спасибо» в её адрес звучало в офисе так редко, что некоторые подняли взгляд от мониторов, пытаясь осознать, что только что произошло. Алина смутилась ещё больше, опустила глаза к столу и скрестила руки на коленях. Ощущение было такое, будто она сама не верила, что когда-то решится на подобный шаг.

Когда остальные, наконец, отважились попробовать выпечку, напряжение начало спадать, уступая место странному любопытству. Младшие сотрудники сделались похожи на детей, облизавших любимое лакомство, а старшие ушли в осторожные мысли: Как же так? Что за подвох? Они хорошо помнили её язвительные выходки, довольно звонкие угрозы и регулярные придирки к мелочам. Но сегодня она будто бы другой человек.

— Воландемортовна, — позвал коллега по имени Рустам, — можно на минутку?

Она кивнула и вышла в коридор. Когда они остались вдвоём, Рустам огляделся, словно собирался поделиться страшной тайной.

— Люди тут… — он заговорил неохотно, подбирал слова, — они переживают, что ты так резко изменилась. Говорят… ну, говорят, что дело в каком-то твоём новом знакомом, да?

Алина улыбнулась уголками губ, при этом крепко сжав ладони. Кажется, она сама не была готова к столь прямому вопросу. Но промолчать не вышло: в глаза Рустаму она глядела честно, без прежней агрессии.

— Мы познакомились на кулинарном мастер-классе, — тихо сказала она. — Он… показал мне, что жизнь может быть другой. Не обязательно гореть, как факел, и не надо грызть людей, чтобы доказать свою силу. Я думала, что иначе не выжить.

Рустам кивнул и тяжело вздохнул. В его взгляде сквозило что-то вроде сочувствия, смешанного с тревогой: уж очень непросто ему было поверить, что такой поворот мог произойти без подводных камней.

— Может, скажешь остальным? Чтобы они… да хоть немного успокоились, — предложил он и позволил себе лёгкую улыбку.

Алина, казалось, раздумывала, стоит ли делиться внутренними переживаниями, а потом, решившись, вернулась в общий офис. Её навстречу окликнули сразу несколько голосов:

— Воландемортовна, кого надо благодарить за такие пирожные, а?
— Да, расскажи, ты их сама делала или кто-то помог?
— Это правда, что ты теперь… ну, другая?

Она поначалу растерялась, и голос сорвался:

— Я… простите, что была такой грубой раньше.

С этими словами тяжесть, видимо, слетела с её плеч. Быть может, Василиса из бухгалтерии или Егор из соседнего отдела и не верили её намерениям, но умели слушать чужое раскаяние. На несколько мгновений повисла тишина, а потом в ней раздался невозмутимый голос начальницы:

— Воландемортовна, если вы серьёзно хотите, чтобы вас теперь воспринимали по-новому, нужно будет доказать не словами, а делами.

Алина кивнула, опуская голову. Домашними пирожными дело явно не ограничивалось. Но что могла она сделать, чтобы стереть горький след, оставшийся после её прошлых скандалов?

Начиная со следующего дня, она стала вовлекаться в мелкие офисные дела, которые раньше презирала: помочь старенькому охраннику донести коробки с бумагами, подменить секретаря на пару минут, когда у того разрывался телефон. И хотя она всё ещё робко улыбалась, в её поведении не было ни капли притворства — это чувствовалось.

Тем не менее, в кулуарах продолжали шёпотом обсуждать её «кавалера». Некоторые подозревали, что он — богатый и влиятельный человек, который навёл на неё страх. Другие поговаривали, будто он психолог или коуч, и именно благодаря ему Воландемортовна учит доброту, как взрослый учит другой язык. Сама же Алина отвечала уклончиво и лишь повторяла, что просто встретила человека, показавшего ей, что в жизни можно выбирать не борьбу, а радость.

— Слушай, — допытывалась рыжеволосая Лайма из соседнего отдела, общительная девушка, обожающая сплетни. — Так ты говоришь, он тебя научил улыбаться?

— Он показал, что это не стыдно, — ответила Алина, аккуратно перебирая документы. — Что конкуренция и давление не делают тебя победителем, а лишь загоняют в клетку. Я сама годами не замечала, как искры гнева заменяли мне живое общение.

— Как-то даже странно. Ещё вчера ты могла наорать на человека из-за забытого отчёта, — пробормотала Лайма, стараясь не звучать грубо.

Алина покачала головой, словно соглашаясь с этим фактом. Упрёков она уже не отрицала, воспринимала их горькой правдой.

Но самую критическую отметку изменения достигли тогда, когда ей вдруг напомнили о её старых методах работы. Один из сотрудников, неведомо зачем, поднял тему прошлогоднего декабрьского аврала. Раньше она срывалась на любом, кто задерживался хотя бы на минуту. Упоминание о тех днях заставило Алину застыть, лицо её слегка побледнело. Она машинально провела рукой по волосам и прошептала:

— Я помню. Мне досадно, как я себя вела.

Могло показаться, что бывшая «Гроза на каблуках» на миг потеряла почву под ногами. Она отвела взгляд и оперлась на спинку стула, будто устав от самой себя. Коллеги в тот момент замолчали, словно дав ей время прийти в себя. И когда напряжение достигло предела, Алина вдруг собралась с силами и сказала:

— Мой… мужской спутник научил меня одной вещи: если сам не изменишь своё отношение к людям, всё рухнет. Я всегда боялась, что потеряю контроль и окажусь… ненужной. Вот и кричала на всех, добивалась власти. Но мне показали, что доброта — это не слабость, а другой путь. Я благодарна, если вы хоть немного это заметите.

Некоторое время все молчали, пропитываясь этим откровением. Где-то в глубине офиса начальница отдела HR прикусила губу, словно вспомнила, как тяжело было работать с Алиной ещё до зимних праздников. Видимо, бедная женщина не ожидала, что люди способны на такие резкие изменения. И вдруг кто-то, кажется, Рустам, кашлянув, улыбнулся:

— Я посмотрю, все уже подъели твои пирожные. Может, ты как-нибудь ещё сделаешь?

Алина улыбнулась в ответ. Не та улыбка, что появляется из вежливости, а какая-то теплая, искренняя. И в этот момент не осталось сомнений: да, может быть, она уже не прежняя.

К вечеру стало известно, что Алина планирует крупный проект и настаивает на совместном обсуждении: хочет учесть разные точки зрения, а не навязывать свою. Сотрудники, которые ещё вчера избегали делать с ней что-либо сообща, теперь безропотно согласились. Возможно, сами при этом удивлялись собственной поспешной готовности идти на контакт, но никак не могли отрицать: с человеком, готовым слушать, всегда проще договариваться.

Символический срыв произошёл спустя неделю, когда кому-то на глаза попал старый приказ Воландемортовны о штрафах за «опоздание более чем на пять минут». Она будто бы прочитала его заново и в тот же миг заплакала, словно осознала, что когда-то творила по-настоящему жёсткие вещи. Последующая сцена на совещании лопнула, как перезревшая гроздь: там, в присутствии всех ключевых сотрудников, Алина попросила у каждого прощения. Это не была театральная сцена: рот дрожал, глаза краснели, а плечи едва сдерживали эмоциональную конвульсию. Кто-то посмотрел в сторону, кто-то неловко потянулся к бумажному платку.

— Я знала, что вы попросту меня боялись, — проговорила она через комок в горле. — Думала, так и надо, чтобы добиться успеха. Но теперь понимаю: командовать из страха — значит топтать себя и других. Простите.

И произнося эти слова, она будто признавалась не только коллегам, но и самой себе. То, что сдерживалось внутри, прорвалось наружу. Она начала плакать открыто, словно девчонкой в десятом классе, потерявшей дневник с заветными записями. Начальница попыталась что-то возразить, но в этот раз все промолчали, ибо понимали: секундный взрыв давних эмоций исцеляет сильнее долгих «бесед за закрытой дверью».

После этой кульминации всё улеглось, как после затянувшейся бури. Ненастье ушло, и сквозь тяжёлые тучи проступили полоски ярко-голубого неба. Один за другим сотрудники стали подходить к Алине, по-доброму хлопать её по плечу, говорить, что ценят её старания. Прежде подобной поддержки ей никогда не оказывали. Похоже, она обрела то, чем скрыто тяготилась все эти годы: вместо страха — участие, вместо ненависти — понимание.

На следующий день Воландемортовна пришла на работу с букетами ярких тюльпанов. Каждый стебель был аккуратно обёрнут в прозрачную упаковку, а тонкие ленточки придавали вид скромного, но очень личного подарка. Она вручала это цветочное признание тем, кого считала особенно пострадавшими от её былых вспышек. Делала это молча, со слегка смущённой улыбкой, то и дело извиняясь, если происходил конфуз со злополучной упаковкой. Люди реагировали по-разному: кто-то шутливо напоминал, как она однажды бушевала в коридоре, кто-то всерьёз принимал цветы и благодарил, а кто-то, всё ещё сомневаясь в стабильности её перемены, просто кивал.

Однако факт оставался фактом: бывшая «Гроза на каблуках» изменилась, и коллектив начал ей верить. В игре власти и подчинения вдруг появился проблеск человечности. Алина задавала вопросы о планах сотрудников, просила у каждого совета, старалась проявлять внимание там, где некогда у неё была только критика. Иногда у неё случались рецидивы, когда голос поднимался чуть выше нормы, но она ловила себя на этом и извинялась. Люди видели, что старается искренне.

Кто-то по-прежнему любил поговорить за спиной: мол, вот что любовь делает с человеком, совсем голову сносит. Кто-то всерьёз считал, что «кавалера» и не существует, а изменения — это всего лишь игра на публику. Но двигатель перестали подогревать сплетнями, потому что Алина показывала результат. Её выпечку теперь уплетала вся редакция без доли страха, а каждый цветок из подаренного букета эхом напоминал: можно было бы существовать в абсолютно другом формате, без ненужной грубости и нервотрёпки.

Когда к концу месяца она оставалась допоздна, разбирая годовой отчёт, кое-кто добровольно остался, чтобы ей помочь. И тут Алина, удивлённая, почувствовала, как в груди растёт тихая радость: люди рядом больше не страшатся её неожиданных наездов, потому что уже знают — это в прошлом. Возможно, ошибка всех предыдущих лет состояла в том, что она не давала себе признаться: нуждается не во власти, а в простом человеческом одобрении.

Домой она уехала уставшая, но счастливая. Возвращаясь поздно вечером, позвонила тому самому человеку с кулинарного мастер-класса, который открыл ей другой путь. Рассказала, как прошёл день. Сказала, что чувствует, будто что-то в ней наконец расцвело. На другом конце провода послышался негромкий смех и слова поддержки: мол, чтобы научиться радоваться, надо сперва отказаться от идеи вокруг всех победить. Алина приложила руку к сердцу, словно ощущая, как его спокойный голос отогревает старые её страхи.

Она вернулась на работу уже не «Гроза на каблуках», а человек с новым взглядом. Коллеги старались относиться к ней тоже по-другому, и напряжение между ними таяло, оставляя пространство для юмора, совместных обедов и даже дружеских бесед. И хотя в её походке всё ещё скользили нотки твёрдости, в глазах поселился мягкий свет, вдоль губ пролегала та самая крохотная линия улыбки, которую она больше не стеснялась показывать.

На прощание в пятницу она всем напомнила о цветах, подаренных в начале недели, и тихо добавила:

— Надеюсь, вы меня простите за всё то, что было. Я очень хочу, чтобы у нас стало спокойнее, чем когда-либо.

В ответ никто не упрекнул её словами. После возни с компьютерами и сбора вещей в сумки уезжали домой, кивая ей и желая хороших выходных. И, судя по искренним улыбкам, Алина наконец-то получила то, о чём многие только мечтают: возможность переписать свою историю заново и услышать, как другим людям действительно важно, чтобы она оставалась рядом — уже без гневных всполохов, без уколов и деспотичной потребности всех контролировать. И на душе у неё, видимо, стало теплее, чем когда-либо прежде.