Каждый вечер ровно в девять часов я оставался в полутёмной комнате. Стоило только взглянуть на стену, где едва мерцал старенький светильник, как лампочка начинала мигать и, наконец, полностью сдавалась, оставляя меня один на один с собственной злостью. Мне казалось, что я в каком-то абсурдном спектакле: по всему двору окна тонули в благополучном электрическом сиянии, а у меня — как по часам — выключалось всё.
Я снимал здесь квартиру уже несколько месяцев и в целом был готов мириться со скрипучими полами, сыростью в коридоре и не всегда тёплой водой. Но оставаться без света в самый неподходящий момент — это было за гранью моего терпения. Когда чуть ли не весь дом, включая верхний этаж, ярко освещался, а у меня вдруг гасла лампочка, я чувствовал, будто кто-то решил сэкономить на мне. И это беспощадно било по моему самолюбию.
Я не мог поверить, что за скупыми стенами может скрываться столь явная несправедливость. В моём представлении люди делят счёт за электричество пропорционально, и никто самовольно не лезет в чужой щиток. Но в одном из дождливых вечеров я увидел его — мужчину, неспешно ковыряющегося в моём блоке проводов. Странная фигура, будто специально дожидавшаяся, когда я отвлекусь.
Меня звали Алексей, и я работал в обычном офисе, перебирая отчёты и успокаивая взвинченных коллег. Внешне я выглядел уверенным: белая рубашка, галстук, всегда аккуратная причёска. Но ночами, в полумраке своей съёмной квартиры, уязвимость выплескивалась наружу. Вся моя строгость и спокойствие оказывались простой маской. Я ненавидел чувствовать себя обманутым — именно такое ощущение и появлялось, когда каждый вечер силовой кабель внизу будто бы кто-то высвобождал из розетки.
Сталинский дом, где я ютился на втором этаже, дышал холодом, особенно осенью. Небольшой двор редко заливало солнцем, а в подвале всегда стояла тяжёлая влага. Со всех сторон раздавалось шлёпанье сапог, тяжёлые вздохи соседей, таинственные стуки. Люди здесь были самыми разными: кто-то вечерами слушал громкую музыку, кто-то таскал тяжёлые сумки и жаловался на жизнь, а кто-то вообще предпочитал не здороваться. Подозревать можно было каждого. Но меня настораживало, что в квартирах напротив никому не снилось экономить электричество.
Однажды, возвращаясь от друга, заметил, что, несмотря на поздний час, окна жильцов внизу лукаво мерцали огнями телевизоров. Моё же окно, словно потешаясь, темнело в ответ. Порывшись в шкафу, я зажёг свечу и решил решить всё одним рывком: спустился вниз и притаился в полушаге от лестницы, чтобы выловить неуловимого «экономиста» прямо на месте преступления.
Через пятнадцать минут он показался. Низкий, сухой мужчина с торчащими в разные стороны волосами. Шёл в лёгкой куртке, хоть на улице моросил холодный осенний дождь. Ноги ступали тихо, но взгляд был цепкий и уверенный — казалось, он точно знал, зачем идёт к щитку. Я сделал несколько шагов вперёд и, чтобы не выглядеть уж слишком агрессивным, поздоровался:
— Извините, вы тут случайно не пытаетесь что-то чинить?
Он, не оборачиваясь, быстро метнулся к электрическому блоку, щёлкнул предохранителем и… погасил мне свет. Я в тот момент ощутил злость такой силы, что секунду терял слова.
— Эй! — выкрикнул я. — Вы что творите?
Сосед обернулся и кинул короткий взгляд, полный пренебрежения:
— Да расслабься. Всё равно у тебя там расход слишком большой. Разве не понимаешь, что мы тут платим общими усилиями?
— Но я же плачу, как и все! — хотел возразить я, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — У меня нет никаких льгот, ничего такого. Как вам в голову пришло отключать мой провод?
Мужчина только фыркнул:
— За квартиру расчёт идёт один, а ты за свет, считай, отдельно доплачиваешь. Твой щиток явно накручен больше нормы.
Он зашагал прочь, будто не вчитываясь в мои слова. А я стоял, сжимая кулаки, понятия не имея, как реагировать. Это было впервые, что мне в глаза сказали: «Не делай вид, будто имеешь равные права с остальными». Сосед унёс своё самодовольство наверх, а я остался в темноте.
В следующие дни я не мог думать ни о чём другом. На работе злились мои коллеги, потому что виделись мне всего лишь тенями, я им почти не отвечал, с головой уйдя в проблему со светом. По вечерам я специально выходил в подъезд, словно патрульный, выжидая того же «экономиста», чтобы высказать всё, что накопилось.
Однажды встретил соседку с нижнего этажа — тётю Галю. Она стояла со связкой ключей, прикрывавших почти всю ладонь, и озабоченно кряхтела:
— Слушай, Лёша, я, конечно, не люблю лезть в чужие дела, но слышала, что ты сцепился с Парамоновым. Он у нас тут давно, ещё до тебя заселился. Жилец непростой, любит порядок, даже слишком.
— Мне он порядок не приносит, а только проблемы, — ответил я.
— Поэтому и не вздумай идти против всей лестничной площадки: никто не поддержит. Он на общем собрании всем сказал, что твоя проводка нестандартная, якобы накручивает лишний киловатт. Остальные кивают, слушают. А как на самом деле, никто не разбирался.
— Думаете, они не понимают, что это бред? Разве можно просто отрезать чей-то свет?
Тётя Галя взгляд отвела и тихонько добавила:
— Понимать-то понимают, но ссориться ни с кем не хотят. — И пошла прочь.
В коридоре затхлый воздух перемешался с моим негодованием. Как можно жить совместно, когда каждый угол пропитан страхом и нежеланием помочь другому? Я решил в открытую пойти к Парамонову, хотя эта идея казалась провальной. Кто станет со мной разговаривать, если «виновником» уже назначили меня?
Парамонову, как выяснилось, принадлежала самая просторная квартира на первом этаже. Подходя к его двери, я слышал за стеной негромкие голоса — там, видимо, собрались ещё двое-трое соседей. Я всё-таки нажал на звонок.
Так стоп!!! Вы всё ещё не подписаны на наши каналы в Телеграмм и Дзен? Посмотрите: ТГ - (@historyfantasydetectivechat) и Дзен (https://dzen.ru/myshortsstorys)
— Чего тебе надо? — раздалось уже знакомое фырканье.
— Нам поговорить надо, — выдавил я. — Нормально обсудить, почему у меня в девять вечера не бывает света.
— Вот и поговорили, — отрезал голос. — Был вчера на собрании: все считают, что ты жульничаешь с электроприборами.
— Какими приборами? — вспылил я. — У меня в комнате только ноутбук и лампочка, больше ничего.
За дверью раздался отрывистый смешок ещё кого-то:
— Сам же видел, Серёг, у него там, наверное, «электрошашлычница» или что-то вроде. Да не напрягайся, скажи, что глушишь ему провод — и всё.
Они посмеялись, а я почувствовал, как какая-то безысходность заломывает плечи. Хотелось вломиться к ним и заставить услышать мою точку зрения, но прекрасно понимал, что получу лишь новые оскорбления.
Разумеется, в ту же ночь я остался без света. На ощупь нашёл мобильник, включил фонарик. «Неужели мне придётся уступить?» – подумал я. Каждый из них, похоже, принял, что я — чужак, и разбираться никто не будет. Знал бы я при переезде, что такого рода мелочь способна разрушать жизнь, никого не интересовал бы этот дом, каких в городе полно.
Соседи начали коситься на меня в подъезде, перестали здороваться. Встречая по утрам, словно сторонились и распадались на группки, шушукались. А я всё больше замыкался. Пару раз пробовал позвонить в управляющую компанию, но там ворчали, что-де «разбирайтесь между собой, мы тарифы не назначаем».
Месяц пролетел так, будто не было в нём ни радости, ни покоя. Иногда я отправлял маме сообщение: «Всё нормально, работаю, просто устал». На самом же деле у меня ночь за ночью был настоящий маленький ад: приходилось готовиться к следующему дню в свете свечи, заряжать телефон у коллеги в офисе. Попытки пожаловаться научили меня лишь одному: вместо сочувствия и помощи я получал насмешки, а «надоедливому новичку» неизменно намекали: «Ничего, скоро съедет».
Однажды вечером, немного оклемавшись после очередного суматошного дня, я твёрдо решил собрать все квитанции об оплате. Каждую бумажку: договор, чеки за аренду, выписки из банка. Положил их в аккуратную папку и мысленно составил план: «Завтра днём пойду с этим в ЖЭК. Пусть укажут, как мне быть, и докажут, что я плачу исправно». Возможно, это не исправило бы ситуацию сразу, но хотя бы вывело меня из состояния немой жертвы.
Утром, собрав слой за слоем все свои бумаги, я был готов к диалогу с чиновниками. Но встретив в подъезде очередного соседа — молодого парня с верхнего этажа, которого звали Дима, — понял, что в воздухе назревает окончательная свалка. Дима остановился, осмотрел меня с ног до головы и предупредительно сказал:
— Лучше забудь о своем расследовании. Парамонов в прошлом месяце добился отключения плиты у другой семьи, когда решил, что они мутят с газом. У них маленький ребёнок, а он и ухом не повёл. У нас тут не канитель. Если он сказал, что кто-то не платит, то все поверят.
— А тебе-то что за дело? Если ты понимаешь, что это враньё, почему не можешь просто выступить в мою защиту?
Он пожал плечами:
— Не хочу себе проблем. Люди не любят, когда кто-то выходит против их удобной правды.
Вот она, настоящая беда такой «коммунальной» жизни: большинство видит несправедливость, но не хочет спорить. Я понимал, что если сейчас пойду в ЖЭК, то столкнусь там с процедурой, бумажной бюрократией: потрачу кучу времени, наверняка столкнусь с презрением и недоверием, а в итоге вернусь в темноту. От этих мыслей хотелось кричать.
Однако сдаваться не мог: меня переполняла злость, а иногда и истерический смех от того, как может быть уродлива эта «социальная справедливость». Я пошёл всё-таки ко всевозможным инстанциям, набрался терпения, потратил день, два, несколько вечеров подряд. В окнах кабинетов мне выписывали бумаги и просили явиться за дополнительными справками. «Боже, да что ж это такое, неужели нельзя просто сказать: “Оставьте человека в покое, он всё платит”?!» – думал я, когда подписывал очередной документ.
Но время шло, а в моих окнах продолжала царить кромешная тьма. Я всё сильнее понимал: никакой поддержки здесь мне не получить. И вот в тот четверг, когда я вернулся домой уже поздно, от одного только вида чёрной двери своей квартиры у меня дрогнуло сердце. Свет в коридоре мигнул, точно подмигнул: «Плюнь и смирись».
Я распахнул дверь, почувствовал sqелое дыхание сырости и холодного пола. Вскоре, как обычно, надо мной послышались тяжёлые шаги. В этот раз всё повторилось: ровно девять часов — со щелчком вырубилось освещение. Одна лишь сводящая с ума пустота оставалась внутри. Я зажёг телефон, добрался до комода и понял, что в жизни бывают такие моменты, когда тщетность борьбы становится невыносимой.
На следующий день я объявил хозяину квартиры, что съезжаю. Сказал, что устал от этого дома, где более ценится чьё-то упрямое желание «экономить» на чужом свете, чем благополучие жильцов. Хозяин, бессильно услышав мои жалобы, вздохнул и пробормотал что-то о том, что Парамонов — вечная проблема, но, мол, терпеть можно. Я же не мог больше терпеть.
Упаковывал вещи я быстро, почти в спешке, ведь возвращаться каждый раз в эту тьму оказалось бессмысленно. Мой дождевик лежал в коридоре, надетый через голову, когда мимо проходила тётя Галя:
— И что, уходишь?
— Да. Нет смысла биться лбом об стену, — calmly ответил я, стараясь не выдать дрожь в голосе.
Она понимающе кивнула, будто мне сочувствовала, но слов поддержки не нашлось: такой же молчаливый сговор, как и во всём этом здании.
Вечером я натянул рюкзак, в руке сжимал сумку. Остаток вещей отправил такси и на прощание обернулся, посмотрев на фасад этого сталинского дома. В мучительном свете подъездных ламп окна первого этажа сияли яркими пятнам. Куда ни глянешь — везде тёплое электричество, кроме моего окна, безжизненно пустого. Странно, но именно в тот момент я ощутил, какой страшной бывает чужая безучастность.
Я запомнил, как сырое небо отражалось в лужах, а дальние фонари мерцали в унисон, будто дразня меня. Никто не стал провожать или спрашивать, что со мной. Даже Дима не вышел. Наверное, они праздновали очередную «великую» победу над «жульничеством». И вот так я покинул то место, где меня никто по-настоящему не ждал.
Уже в машине, по дороге к новой квартире, я смотрел, как редкие фонари пытаются пробить сырую ночь. Губы сами шептали в пустоту больную мысль: «Ненастоящая справедливость под крышей старого дома».
