— Она обняла его — но не смогла остаться на даже на ночь

Полина помнила, как однажды отец сделал странную вещь: он протянул ей сигарету, вздохнул и негромко велел поднести огонёк к краю «этой гадости». Она была девчонкой лет семи и, конечно, испугалась. Но он сказал:
— Пробуй. Потом матери расскажешь, кто научил.
Полина не успела понять, что происходит, а мама уже стояла за их спинами, сжатые губы и гнев в глазах. Ей было больно видеть, что отец сыграл против неё на глазах у всей семьи, но тогда она ещё не особенно понимала, почему это так ранит.

Через неделю случилась новая сцена: та же сигарета, та же унылая усмешка отца. Он вдруг заглянул дочери в глаза и сказал:
— Пускай думают, что я плохой. Тебе-то не страшно?..
Она молчала. Ирина, мама Полины, бросила ему тяжёлый взгляд:
— Да что с тобой не так? Зачем вся эта показуха?
— Пусть она знает, что я не ангел, — проворчал он. — Может, не захочет потом тянуться ко мне, раз уж всем видом показываю, какой я несуразный.

Третий раз Полина наблюдала подобное, когда папа придумал «игру» с прикуриванием, стоя на балконе. На сей раз мать ухнула от возмущения и фактически оттащила дочку от сигареты, а отец только хмуро пожал плечами и сказал, что «зато теперь всё честно, не врать же ребёнку о том, какой он папаша».

Она тогда не стала плакать, но многое в её жизни пошло наперекосяк. Первым делом — тот злосчастный случай в детском саду, когда отец попросту забыл забрать её. Пока последний воспитатель нервничал, Полина сидела на пуфике у батареи и думала: «Если мама не может, а папа не приходит — то кому я нужна?» В детские годы она смотрела на подружек, на их полные семьи, и казалось, что только ей достался папа, который прикуривает сигарету криво и назло маме, а про дочку вспоминает, будто тяжелую обязанность.

У девочек в группе всегда находилось что-нибудь болтать про своих отцов. Одна хвасталась, что папа купил большой розовый велосипед, другая рассказывала, как они ходили на мультик про принцесс. Полина обычно отмалчивалась. Но однажды всё-таки сказала, что её отец однажды тоже «учил» её кое-чему. Она со сдавленным смешком попыталась описать, как он показывал, куда ставить зажигалку. Подружки замолкли. И Полина поняла: история у них в семье действительно «не такая, как у всех». А ещё заметила, как воспитательница сжала губы и отвела взгляд.

Позже кто-то проболтался, что Вадим, папа Полины, сам в юности жил в жёстких условиях. Говорили, что его родители вечно наездами давили на него, не давали ни шагу ступить самостоятельно. И, по сути, странные поступки отца — это echo прежних обид, которые он сейчас проецирует. Полина не до конца понимала, что это значит, но чувствовала: внутри него клокочет нечто мрачное и вязкое, что он не научился выражать иначе, кроме как саркастическим «броском» сигареты и прохладным тоном, когда речь заходила о семье.

Годы пролетели, она успела поступить в университет и влиться в новую жизнь, где никто не спрашивал особо о родителях. Но со временем кипящий характер Полины дал о себе знать. В какой-то момент она связалась с сомнительной компанией, где все пытались показать «зубы» миру. Однажды всё закончилось дракой, в которой она принимала слишком активное участие. Ей грозило отчисление.

Она сидела в коридоре деканата, яростно сжимая кулаки и пытаясь не дать слезам скатиться по щекам. Декан намекнул, что без «вмешательства семьи» вопрос не решить, и Полина почувствовала острую тоску: ей так хотелось, чтобы папа был тем человеком, который поддержит. И вдруг он действительно пришёл. Хотя это казалось таким же сюрреалистичным, как попытка научить дочь курить.

— Привет… — он слегка неловко коснулся её плеча и осмотрелся. — Про драку уже знаю. Да, нелепо всё, но давай попробуем уладить.
— Ты приехал? — Полина резко повернулась к нему, удивлённая. — Зачем, пап? Я же думала, у тебя всё равно…
Она запнулась, но он понял. Надолго повисла тишина. И всё-таки он поднял глаза:
— Я не мог оставить тебя одну в этом бардаке, — сказал он просто.

Тревога и тихая радость одновременно толкнулись в её душе. Значит, он не совсем равнодушен. Но какой будет цена его «помощи»? Подпишет ли он какую-нибудь «расписку», что она больше никогда не тянется к этому задиристому миру, или заставит её дать клятву быть «паинькой»?

В тот же день они поговорили с деканом, и отец, хмуро нахмурившись, принялся объяснять, что дочь в порядке, да, ошиблась, но её можно понять. Раньше Полина не слышала, чтобы он заступался за неё столь рьяно. Это её пугало и одновременно вызывало смешанное чувство гордости.

После разговора отец отвёл её в сторону.
— Слушай, раз уж я тут, давай определимся, как жить дальше, — сказал он, глядя в окно. — Меня возили всё детство по чужим правилам… и я не хочу, чтобы ты думала, что я буду мариновать тебя в той же банке. Но будь доброй, держи свою ярость под контролем.
Он говорил без нажима, но в его голосе звучала сталь. Полина поняла: отец готов помочь, но ставит условие — не превращать свою жизнь в вечную схватку.

Тем же вечером он заехал к ней в съёмную квартиру. Пока она рылась в поисках чая, он оглядывал её вещи — фотографию с выпускного, медальон, вырезки из газет о студенческих мероприятиях. И вдруг заметил коллаж, на котором Полина изображена с сигаретой в зубах — скорее как шутка, но для Вадима это, кажется, прозвучало сильным уколом.

— Неужели и ты приобрела эту привычку? — мягко спросил он.
— Да нет, я не курю, если честно, — ответила Полина. — Просто… иногда я сама делаю вид, что такая отстранённая и бунтующая. Может, чтобы меньше чувствовать, как меня задевает твоя холодность.
Они оба помолчали. Ей было неловко произносить это при нём вслух, а он изредка только качал головой. Наконец отец повернулся к ней:
— Так нельзя, правда. Прости, что когда-то… — он не договорил, но Полина знала, что имелась в виду их странная «церемония» с сигаретой.

Она посмотрела на его лицо. Впервые ей показалось, что он выглядит усталым, может, даже виноватым. Словно сама жизнь придавила его к земле, не научив, как растить дочь.

Прошла пара недель, и декан, с учётом всех обстоятельств, дал Полине второй шанс. Вадим всё-так же не блистал отцовской теплотой, зато на время обосновался в городе под предлогом «присмотреть за процессом». Полина, впрочем, уже не бунтовала, как прежде. Она поняла, что драка была частью её нездорового способа доказать: «Смотрите, я не сломанная. Я умею за себя постоять!»

Но однажды, сидя в кафе, она прямо сказала отцу:
— Мне было очень обидно, когда ты не приходил за мной в детский сад. И когда ты говорил странные вещи перед мамой, будто специально хотел, чтобы я… я не знаю, стеснялась тебя?
Он поглядел на неё с болезненной усмешкой:
— Я вечно учился, как не стать подобием своей матери — жёсткой, холодной. Но вышло ещё хуже. Я просто отстранился от всех, как мог. Наверно, думал… если вам всем будет без меня проще, то и злиться на меня поводов не будет.

Полина ощутила, как горло сжимается. Неожиданно ей стало ясно, что за его суровым фасадом скрывались нерешённые страхи собственной детской травмы.

— А мне поводов злился хватало, — негромко сказала она. — Но сейчас я понимаю, что и ты просто человек, которому, наверное, тоже было страшно показывать чувства.

В тот вечер они долго говорили о том, как в их семье каждому не хватало любви и уверенности, но каждый боялся показаться уязвимым. Полина впервые уловила, что этому неповоротливому мужчине тоже нужна поддержка, хоть он и старался скрыть это под сарказмом и странными «воспитательными» манёврами.

На следующей неделе Вадим решил вернуться домой, в другой город. Сослался на дела — мол, дальше девочка сама справится в университете, а он будет приезжать. На вокзале они стояли рядом, переглядываясь иногда друг с другом и перескакивая на обрывки ничего не значащих тем. Неудобная пауза, словно пространство между ними ещё слишком велико, чтобы просто взять и сделать шаг навстречу.

— Ну что, давай… береги себя.
— А ты… береги маму. И не забывай, что у тебя есть дочь.

Он вздохнул, и на его лице мелькнула улыбка. Несмелая, может, чуть виноватая. Она почувствовала острое желание обнять его, но не решалась. Он сам не двигался. Ей вдруг вспомнились все те слова, недосказанность: «Пусть она знает, какой я…» Да, теперь она знала. И всё равно любила, несмотря ни на что.

Она сделала полшага вперёд, потому что видела — у него, скорее всего, не хватит духу подойти самому. Медленно обхватила его руками за плечи, прижалась к его куртке. Сердце стучало, как перед безумным экзаменом, и она ждала ответа.

Отец сначала стоял словно парализованный, но потом выдохнул, склонил голову и неловко обнял её в ответ. Дрожащим голосом сказал:
— Знаешь, Полина, я… фигово всё с самого начала делал. Но я не хочу больше прятаться там, где казался себе всемогущим и холодным.
Они постояли так несколько секунд. Во взгляде отца мелькнула уязвимость, которой дочь раньше не видела.

Когда объявили посадку, Вадим разомкнул объятия и шагнул на платформу. Он обернулся через плечо, сказал негромко:
— Я позвоню и приеду, если будет нужно. И… береги себя, слышишь?

Полина кивнула, пробормотала что-то в ответ, немножко растерянная, но удивительно спокойная внутри. Теперь она уже не боялась, что его уход снова превратит её в ту, что бежит за недостижимым родительским одобрением. Они сделают шаги друг к другу. Может, не сразу, но уже точно не останутся на расстоянии холодной отчуждённости.

Она стояла у края перрона и смотрела, как поезд уносит его. Раньше она бы ощутила тупую боль, но теперь чувствовала лёгкую надежду. Он ведь обнял её. Он сказал, что не хочет больше казаться равнодушным. И, кажется, впервые Полина поверила ему.